canon: the hunger games victors.

[indent] 'I don't want to cry. Everyone will make note of my tears and I'll be marked as an easy target. A weakling. I will give no one that satisfaction.'

мэгз фланаган [mags flanagan]
победительница 11-х голодных игр.

   

Единственным желанием Мэгз было умереть, позаботившись о мальчике из своего дистрикта. У судьбы извращенное чувство юмора — она даст Мэгз то, чего она так хотела. Заботиться о детях Четвертого ей придется в самом ужасающем смысле — учить их пользоваться трезубцем, чтобы он проходил сквозь кости и сухожилия, наряжать их перед парадами и интервью, как кукол, и отпускать их на убой, надеясь, молясь, что один из них сможет вернуться. Со временем у нее начнет получаться. Со временем она научится возвращать домой детей своих друзей чаще, чем это удается другим. Со временем она поймет, что милосерднее было бы тогда умереть.

бити латье [beetee latier]
победитель 34-х голодных игр, интеллект восстания.

   

Смерть заставляет тебя задуматься. Успокоиться. Сидеть тихо, не высовываться, чтобы не попасть под ее костлявую руку, не издавать лишних звуков и не думать лишних мыслей. Всех, но не Бити. Бити провожает на арену своего маленького сына, проводит с ним последние минуты в капитолийской роскоши, собирает кровавые ошметки того, что останется от его сердца, когда прозвучит пушка, и продолжает бороться — не благодаря, но вопреки. Бити не остается ничего больше. Чтобы солнце вставало на востоке и его нерожденная дочь не боялась страшной кары Капитолия, ему нужно бороться. Но смерть заставит его задуматься, когда хоронить дома в Третьем ему будет нечего, кроме крохотных жемчужных костей.

вайресс [wiress]
победительница 49-х голодных игр.

   

Смотреть в свои глаза и не узнавать их, когда на твоих руках ошметки чьих-то кишок, теряться в отражениях и призмах света, драться с собственной тенью и в конце концов — конечно — сойти с ума. Такая участь ждала трибутов прошлогодних игр. Всех, кроме Вайресс. Вайресс говорит, арена — это механизм, арена — это машина смерти, а любую машину, она знает, как никто другой, можно перехитрить. Она перехитрила. На ее руках ни капли крови, на ее совести ни одного крика — но почему тогда во сне приходит маленькая девочка из Девятого, почему тогда собственное отражение в зеркале видеть нет сил, почему тогда ей не удалось перехитрить собственное сердце?

хэймитч эбернети [haymitch abernathy]
победитель 50-х голодных игр.

   

Милая, милая Ленор Дав — сколько веревочке ни виться, а конец все равно будет, ведь так? Хэймитч прижимает к сердцу золотое огниво, касается его губами, прячет под футболкой и не дает его в руки даже Мэйсили, еще не зная, что сердцу предстоит закостенеть, губам — иссохнуть и рассечься трещинами, а заботливым рукам Мэйсили — сжать его собственную в предсмертном хрипе. И только песни милой, милой Ленор Дав могут удержать рассудок на плаву. Но сколько веревочке ни виться, она все равно сплетется в петлю, и они встретятся снова у висельного дерева. Через много-много лет.

capitol: gamemakers.

[indent] I'm starving, darling, let me put my lips to something, let me wrap my teeth around the world. Start carving, darling, I want to smell the dinner cooking, I want to feel the edges start to burn. Honey, I want to race you to the table — if you hesitate, the getting is gone. I won't lie, if there's something to be gained, there's money to be made, whatever is still to come.

калипсо [calypso], 30s.
поведенческий анализ, клиническая психология.

   

Что за маленькие милые зверушки. Мальчишка из Девятого, с глазами, распухшими от слез, и веснушками, будто брызгами грязи на чистом полотне. Девочка из Двенадцатого со смешными побрякушками на шее, так яростно сжимающая в руке серебряную вилку. И этот детина из Второго, возвышающийся над всеми, с пустым, вымороженным взглядом, в котором читается лишь скука и ожидание команды. Очаровательные и крайне предсказуемые создания, эти ваши трибуты.

Калипсо знает их наизусть, будто заученную детскую считалку. Ее наблюдения на тренировках вытащат наружу каждую их слабость, обнажат нервы. Вот этот панически задрожит, услышав рык. Вон тот умрет от собственной глупости, сунув в рот красивую, но смертельную ягоду. А этот, с дрожащими руками, — никогда не сможет вонзить нож в плоть другого человека. Это так просто. В них нет совсем ничего сложного. Иногда Калипсо грустно — в них нет и ни капли вызова, даже в победителях. Они убьют, ну, человек пять-шесть, травмируются об эту глупость на всю оставшуюся жизнь, а потом либо утопят свою память в вине, как та девица из Первого, в чьих глазах она видела эту жажду забвения задолго до Игр, либо превратятся в расшаркивающихся шарнирных куколок, лепечущих что-то о благодарности Капитолию.

Калипсо претит от этих маленьких, глупых, до оскомины предсказуемых зверушек. Дергать их за ниточки давно перестало быть забавным. Они даже не пытаются их порвать. Она полулежит в своем кресле в Комнате управления, в самом темном углу, нажимает кнопку связи и бросает в микрофон главному распорядителю фразу, обрекающую на смерть: «Готовьте кислотный дождь в сектор пять. Третий никуда не убежит». Она заключает пари одним сообщением, отправленным букмекеру в первый день Игр, — и в девяноста девяти случаях из ста ее цифра оказывается на табло победителя.

Но есть ли где-то этот исключительный случай?

кесон морган [kaeso morgan], 30s.
геопатогенная инженерия.

     

Пещеры с акустикой, сводящей с ума, леса, где деревья по ночам незаметно сдвигаются, смыкаясь вокруг детей, выпущенных на убой, в ловушки-лабиринты, и реки с обманчивыми течениями, которые затягивают малышей в подводные гроты. За каждым углом, в кронах деревьев, в острой траве, что изрежет босые ноги, в скользких камнях, поросших мхом, — Кесон готов положить руку на сердце и на гимне Панема поклясться, что на каждой арене оставляет часть своей души. О том, что душа эта гнилая и не продалась бы и за бесценок на самом поганом черном рынке страны, умалчивает.

Идею, что природа убивает не хуже ножа, Кесон смакует, катает на языке вместе с сочной ягодой, и когда она брызгает соком на язык, он представляет кровь. Кесон жесток непомерно, из тех распорядителей, которые, захотев заманить трибута в ловушку, не оставили бы ему шанса на выживание, сколько бы он ни бежал, потому что страх в их глазах, пульсирующая в венах паника, пищащие на полной громкости датчики жизненных показателей — ничто не возбуждает его сильнее, чем это. Он останавливается, если получит прямой приказ остановиться — в любом другом случае трибут, который показался ему сегодня заслуживающим смерти, умрет. Река выйдет из берегов. Вулкан раскрошится лавой на бледную детскую кожу. Лес загорится и похоронит в огне кудрявого мальчишку из ебаного захолустья.

Он не смотрит на лица. Он следит за тем, как его творения — оползень, перекрывший путь к отступлению, или ядовитые споры, медленно подтачивающие легкие, — становятся решающим аргументом в последней схватке. И в миг, когда его ландшафт совершает последнее, решающее убийство, Кесон позволяет себе улыбнуться с удовлетворением садовника, сорвавшего с ветки идеальный, созревший под его заботливым взглядом, плод. Плод, в мякоти которого навсегда застыл вкус его гнилой души.

феликс ладо [felix ladeau], 30s.
создание оружия.

   

Клинок в руках Феликса Ладо обретает душу. Он будет часами полировать лезвие сам, своей рукой, доводя его до зеркального блеска, в котором потом, он знает, отразится предсмертный ужас. Нож, лук, каждый дротик, покидающий его мастерскую на пути к Рогу Изобилия, — не просто орудие убийства, но продолжение его воли, его тщательно спланированное послание к тем, кого выпустили на убой.

Феликс верит — нет, знает — что оружие должно быть не просто функциональным. Оно должно быть соблазнительным. Должно манить, как запретный плод, и предавать в самый ответственный момент. Его любимым творением прошлого года был изящный топорик с рукоятью из полированного оленьего рога. Баланс был безупречен, лезвие пело в воздухе, но в месте соединения лезвия с древком он оставил почти невидимую трещинку, которая должна была проявиться после третьего-четвертого мощного удара. Трибут из Первого, могучий и уверенный в своем превосходстве, замахивается на противника, и сталь, отлетая, описывает в воздухе блестящую дугу, оставляя его с обломком в руках и с немым вопросом в глазах. Предательство собственного оружия — что могло быть слаще?

Он собирает свои копья из легчайших сплавов, чтобы их мог метнуть даже хрупкий подросток, и травит их наконечники ядом, вызывающим не быструю смерть, а паралич — чтобы жертва упала, не в силах пошевелиться, и наблюдала, как к ней подходит убийца. Он создает луки, тетива которых издавает мелодичный, звенящий звук, — свисток смерти, предупреждающий цель за секунду до попадания.

И когда по телевизору он видит, как его творение входит в плоть, как обманчивый клинок ломается в решающий миг, как по лицу юной трибутки из Седьмого расползается гримаса недоумения и ужаса, он откидывается на спинку кресла, закрывает глаза и смакует момент. Вкус сложный, с горьковатым послевкусием, но от этого — только насыщеннее. Вкус абсолютной власти, выкованной в стали.

capitol: ministry of propaganda.

[indent] Самое креативное и самое циничное место в Панеме, где работают гениальные режиссеры, писатели и психологи, которые продали свой талант системе. В министерстве только и говорят что о «нарративе», «эмоциональном резонансе» и «чистоте послания»; слов «ложь» и «манипуляция» вы никогда не услышите. Миф о справедливости: Капитолий — благодетель, а дистрикты — его верные, хоть и несовершенные дети. Миф о необходимости: восстание было актом безумия и неблагодарности, а Голодные игры — дань памяти и гарантия мира.

Принцип работы министерства:
— ежедневные трансляции: Панем Вижн — круглосуточный пропагандистский канал. Показывает успехи дистриктов, шоу о роскоши Капитолия и, конечно, главное шоу — Игры.
— образовательные программы: учебники и передачи для школ дистриктов, где история переписана, наука и искусство служат прославлению системы.
— культурный надзор: все песни, пьесы, картины и любые произведения проходят цензуру на деструктивные мотивы.
— противодействие инакомыслию: крамольную мысль не только запрещают — ее высмеивают, обставляют как маргинальную и глупую, опасную для самих жителей дистриктов.

максимиллиан лестрэйд [maximillian lestrade], mid 50s.
министр пропаганды панема.

   

Контролировать — легко. Максимиллиан знает это с глубокого юношества, когда под пальцами тлела бумага с приказами, ходатайствами и показаниями, и из здания суда самые отъявленные капитолийские мерзавцы выходили с гордо поднятыми головами. Контролировать общественное мнение проще, чем отбирать конфетки у младенцев; слезы ничего не стоят, улыбки ничего не стоят, все бесценно и ничтожно.

Демографические массивы с управляемыми социальными паттернами, а не люди. Пропаганда — всего лишь высшая форма социальной инженерии, не больше и не меньше. Тончайшая наука, которую Максимиллиан изучил вдоль и поперек, красными нитями написав основополагающие принципы пропаганды Панема так, чтобы из них никто не мог выпутаться, не удавившись. В конце концов, это просто интересные задачки, просто прагматичная философия, к которой Максимиллиан подходит с холодной головой и блеском безупречного скальпеля ученого, препарирующего эмоции так, чтобы кровь не забрызгала стены. Он не считает себя лжецом; хуже того, в его голове он — реалист высшей категории. Нет ничего реальней социального конструкта, повествования, перетянувшего запястья человеческим инстинктам и страхам. Капитолий не без его помощи построил прочнейшую из всех конструкций, осталось самое простое — заставить их полюбить свои цепи.

Выбор между А и А+ всегда предпочтительнее выбора между А и Б. «Хотите Игры на арене с водой или ледяным лесом?» отвлекает от «Хотите ли вы Игры?». Иллюзия выбора, необходимая для психологического здоровья раба, в тщательно отмеренных дозах. Контроль над тем, что люди считают истинным, справедливым, желаемым. Высший пилотаж, только и всего.

мелоди версаль [melodie versailles], mid 20s.
ведущая шоу «голос дистриктов».

   

Голос Капитолия, который слышит вас.
Мелоди знает, какие слезы выглядят искренними — не те, что льются потоком, а те, которые совсем немного затуманивают взгляд, делая его лучистым. Она тренировалась перед зеркалом, подбирая угол наклона головы и частоту моргания, при которых слезы не мажут тушь. Это занимает у Мелоди ровно три секунды внутренней концентрации. Мелоди не нарушает личное пространство — только подсаживается на краешек стула, склоняет голову, ладони раскрыты в жесте беззащитности. Собеседнику так хочется увидеть в ней сочувствующего друга. Как же это легко.

Она презирает их.
За кадром Мелоди скребет руки, касавшиеся ладоней мерзкого старика из Десятого, и отплевывается. Биомасса, производящая полезные сырьевые продукты; для нее — необработанные эмоции. У нее очень простая работа: всего лишь первичная переработка этого сырья. Горе матери трибута, прошедшего в финальную тройку, которого только что на глазах у всей страны сожрали белки-людоеды — это ведь даже звучит смешно, правда? — роскошное топливо для драмы в прямом эфире. Трогательная история о материнской любви и жертвенности. Мужество трибута, погибшего за честь дистрикта и во славу Панема. Радость рабочего, которому на фабрике выдали паек побольше, превращается в умилительные возгласы: «Как они радуются малому! Какие простые люди!» Она делает им одолжение. Она придает их жалкому существованию смысл. Без ее камер их слезы высохли бы в пыли их блядских бараков, никем не замеченные.

одиссей леннокс [odysseus lennox], 30s.
монтажер панем вижн.

   

занят

Его стол — последняя черта перед эфиром. Не он решает, что снимать, но он решает, что из снятого останется реальностью.

Горы цифровых пленок. Кадры с сотен камер арены, тех, что в ягодах и под крыльями мертвых птиц. Репортажи из дистриктов, снятые скрытой камерой. Допросы миротворцев [формально — «интервью с задержанными»]. Он видит все без музыки, закадрового голоса, цензуры. Как трибут из Двенадцатого, умирая, зовет маму; как миротворец из Седьмого бьет старика за опоздание на смену. Необработанную плоть действительности, в которой вязнет Панем. И одному Одиссею известно, что он об этом думает.

Растянуть секунду страха в вечность или сократить два часа агонии до одного кадра; резец — стык между кадрами. Одиссей вырезает крик и вставляет на его место звук ветра. Стирает сочувственный взгляд одного трибута на другого и заменяет его кадром, где тот же трибут жадно смотрит на нож — и во время трехчасового рекапа победителя никто и не вспомнит, как все было на самом деле. Правду в топку, ему всего-то нужно создать сказку. Одиссей — бог второго сорта, подмастерье у главного демиурга.

Только сам он давно расслоился: за ужином суп в тарелке по цвету напоминает кровь на песке арены, а в крике ребенка на улице Одиссей слышит обрезанный им вчера вопль. Есть реальность, что живет в его голове — сырая, кровавая и честная, — и та, которую он сам создает для остальных. Гладкая, поучительная, лживая.

алекто квиксилвер [alecto quicksilver], mid 30s.
креативный директор и главный идеолог «панем кидс».

   

занята

Каждый дистрикт — милый стилизованный зверек с узнаваемыми чертами. Двенадцатый — трудолюбивый крот-шахтер в очках. Четвертый — веселая выдра-рыбак в жилетке. Одиннадцатый — добрая пчелка-садовод. Они все живут в «Великом саду», ухаживают за ним и обожают своего «Мудрого садовника» — большого, доброго, сияющего лиса. Раз в год зверушки собираются на «Большую игру» — эстафеты и конкурсы на ловкость и смекалку. Проигравший зверек «устает и уходит отдыхать в свой домик». Настоящий мир жесток, сложен и полон уродливых противоречий. Зачем травмировать этим неокрепшие умы? Добро всегда побеждает, труд вознаграждается, власть — мудра и добра.

Ребенок, выросший на историях про доброго Садовника-лиса, будет защищать его инстинктивно, как защищают семью. Лояльность будет вскормленной с молоком матери, простой и понятной, как любовь к родителям. Сложные вопросы — почему дистрикты голодают? зачем нужны Игры? — это ересь, порожденная цинизмом взрослых. В мире Алекто все просто и логично: трудишься — получаешь похвалу, участвуешь в Играх — становишься героем. Бороться с инакомыслием не придется, если не дать ему шанса зародиться.

Когда Алекто приезжает в дистрикт, это похоже на визит сказочной феи. Она устраивает представления в школах или на главной площади — поет детские джинглы и  песенки, показывает на голографическом проекторе новых зверушек, раздает дешевые, но яркие игрушки и комиксы «Панем кидс». Для изголодавшихся детей Алекто — волшебница. Что испытывают родители, видя горящие восторгом глаза своих детей, произносящих лозунги Алекто, ей в общем-то все равно.

клавдий темплсмит [claudius templesmith], 30s.
официальный диктор и актер озвучания государственных церемоний капитолия.

   

Какой у Клавдия голос — глубокий бархатный баритон. Только совсем лишенный чувств. Ни вибраций страсти, ни грусти, ни сочувствия. Ни одного лишнего придыхания, ни одной случайной интонации. Ровный, как поверхность отполированного мрамора на ступеньках президентского дворца. Так и должно быть. Десять. Девять. Восемь. В Капитолии — предвкушение праздника, на арене — метроном, отмеряющий последние секунды жизни ровно, механически, с каменной неизменностью тикающих часов. Дистрикт Пять. Трибут-мальчик. Погиб. Интонация чуть-чуть нисходящая на последнем слове, как точка в конце предложения. Не «погиб!», а «погиб.» — констатация факта.

На публике он появляется крайне редко, обычно в затемненной ложе или как силуэт за полупрозрачным экраном. Если и показывают его лицо, оно бесстрастно. Закон Панема, как закон природы, не должен звучать эмоционально. Солнце не радуется, восходя. Гравитация не печалится, заставляя яблоко падать. Беспристрастность — простая гарантия справедливости [той извращенной справедливости, что установил Капитолий]. Если бы в его голосе прозвучала жалость — это была бы коррупция. Сырые крики, слезы, агония на арене — это хаос, и он — стена, ограждающая зрителей от этого безумия, отвлекающая их, отгораживающая их стеклом, делающая из них не соучастников, а наблюдателей. Так и должно быть. Все происходит не по чьей-то злой воле, а по непреложному, почти божественному порядку вещей. Это ужасающе успокаивает.

capitol: dollhouse.

[indent] «Кукольный домик» — публичный дом, расположенный в самом сердце гастрономического квартала Капитолия. Он замаскирован под ночной клуб с одноименным названием, и доступ к дополнительным услугам вам обеспечит заказ коктейля «Стрела Амура». Его отличие от мелких и менее привлекательных борделей в том, что здесь работают не безгласые, а самые настоящие капитолийцы и капитолийки, оказавшиеся в непростой жизненной ситуации. Кукольный домик легко решит твои проблемы — спишет большой долг за учебу, очистит семейное имя, вернет отца-миротворца домой из захолустного дистрикта, — взамен на два года твоей жизни, вернее, твоего тела: до жизни в Кукольном домике никому нет дела. Выгодная сделка для тех, кто читает условия соглашения по диагонали.

веста [vesta], 18.
балерина.

    

Детство Весты обрамлено атласными лентами нежно-розового цвета, повязанными на ее тонких детских лодыжках, втоптано в полы из красного дерева тяжелыми стаканами пуантов, усыпано лепестками искусственных цветов и слегка нарочитыми, но все же овациями. Матушка, обмахиваясь перьевым веером, неизменно сидела в первых рядах — и только она не хлопала, а записывала в обитый кожей дорогой блокнот изъяны и ошибки, подмеченные зорким глазом бывшей танцовщицы. Матушка говорила, чтобы попасть в президентский дворец — будто это главная и единственная цель в жизни, — нужно быть лучше: изящнее, худее, тоньше, эфемернее. Веста не знала значения этого слова, но для нее оно легко переводилось в детское недостаточно.

Веста многого не знала. Например, того, что у них не было ни гроша за душой, и ее мать влезла в огромные долги, чтобы оплачивать ее обучение в Академии искусств. Того, что ее мать продала фамильные драгоценности, продала мебель из гостиной, продала столовое серебро, продала свое тело, чтобы Веста оказалась на вершине однажды, и чтобы эта вершина не поглотила ее. Того, что отца отправили служить из Второго в Десятый не потому, что он дослужился до повышения. Веста берет в руки атласную ленту и завязывает вокруг глаз, чтобы не видеть и не знать вообще ничего — только ее сцену.

Веста не замечает, как сцена становится меньше, софиты — неоновыми, аплодисменты — оседают на теле. Веста живет в прежней нежно-розовой дымке, сладкой-сладкой, душащей, и когда клиенты вяжут ленты вокруг ее запястий, второй конец узлом повязывая на изголовье кровати, она с закрытыми глазами представляет, что сейчас ее выход на сцену. Только и всего.

элиан [elian], 26.
целитель.

    

Отцовский ремень висел на элегантном золотом крючке в дорого обставленной прихожей. Наказание за проступок, папа повторял, полируя пряжку, должно быть соответствующим. В бритвенной остроте пряжки Элиан видел свое отражение и учился искать в нем оправдания папиной жестокости: слишком мягкий подбородок, гуляющий вверх-вниз при первом признаке слез, дрожь в уголках губ, влажный блеск глаз. Железо не плачет, — голос папы был ровным, как линия прицела. — Мясо плачет. Ты не мясо.
Железом Элиан и стал — погасил в себе все живое и податливое. Боль от ушибов, страх высоты, тоску по умершей матери — он складывал все в дальний ящик глубоко внутри и захлопывал крышку. В мире оставалось три координаты: прицел, мишень, траектория. Параллельно с его обучением в Капитолийском военном училище его отец, этот гранитный человек, ночами писал в Капитолий унизительные просьбы о переводе, умоляя спасти сына от мясорубки, к которой сам его готовил.

Когда на службе в Одиннадцатом он отказался выполнить приказ, не сумев опустить рычаг и отправить на верную смерть ребенка, провинившегося только в том, что его сослуживцы собрали меньше зерна, чем обычно, от трибунала его спас Кукольный домик. Сила, отточенная для убийства, стала ходовым товаром в Капитолии. Руки Элиана, способные сломать хребет, теперь учатся касаться кожи с показательной нежностью. Взгляд, знающий как отмерить расстояние до жизненно важных органов, должен выражать теплое участие. Когда клиент прижимается к груди, ища защиты, Элиан, впрочем, ощущает не тепло — только холод металла, как отцовскую пряжку. В самые темные ночи он осторожно открывает захлопнутый ящик — не чтобы выплакать накопленную боль, а чтобы проверить, не заржавело ли железо.

И с облегчением убеждается, что нет. Оно все так же холодно, твердо и бессмысленно для него самого.

соларис [solaris], 20.
аристократ.

      

занят

Комната тонула в сизом дыме дорогих сигар, и в этом мареве фигура в кресле казалась нереальной, вырезанной из прошлого. Соларис застыл у порога, и на мгновение бархат на стенах пополз, превращаясь в штофные обои их библиотеки, а запах духов сменился терпким ароматом старого коньяка из отцовского кабинета. Он был здесь не как призрак, не как укор — а как клиент. Пальцы, знакомые до каждой морщинки, сжимали спинку кресла. Взгляд, который Соларис в детстве ловил украдкой, желая одобрения, теперь скользил по нему, по его расстегнутому воротнику, по напудренной коже, и в нем не было ни гнева, ни боли. Лишь ошеломленное, ледяное отвращение.

— Я пришел заплатить долг, — голос отца был тихим, но каждый звук падал, как камень в колодец. — Чтобы прекратить это… шоу.

Соларис не шевелился. Трещина, много лет зиявшая в нем, крошилась, сокрушая его хрустальное достоинство в мелкие осколки. Он был выставлен на продажу, но не ожидал, что покупателем окажется человек, когда-то давший ему фамилию. Отец поднялся. Он не бросил чек на стол, а положил его, будто возлагая цветы на могилу. Мощная рука на миг задержалась в воздухе — как бы отстраняя ту пропасть, что пролегла между ними.

— Фамилия Соларис не должна торговать собой в борделях. Даже если это ее последнее достояние.

Дверь закрылась. Соларис остался стоять среди блеска и бархата, и ему вдруг стало ясно: его отец только что выкупил не его свободу, он выкупил право никогда больше не видеть сына. И в этой тишине, пахнущей сигарой, он впервые понял, что значит быть по-настоящему проданным.

вальерия [valjeria], 27.
актриса.

      

Сцена была меньше, парики — дешевле, а зрители... ну, зрители теперь могли прикасаться. Но Вальерия только лишь сменила декорации. Просто гримерка стала будуаром, бархатный занавес — ширмой у кровати, а аплодисменты превратились в шепот восхищения, когда она появлялась в дверях, окутанная облаком аромата дорогих духов и собственного непоколебимого величия. Они приходили к ней — эти могущественные мужчины и женщины Капитолия — за острыми ощущениями, за мифом, за возможностью прикоснуться к легенде, которую они сами растоптали. И она дарила им миф. Легенду.  Она разыгрывала для них пьесы, где она — все та же недосягаемая дива, а они — статисты в спектакле ее имени. Вальерия научилась читать в их глазах уязвимость рядом с покалеченным вожделением, каждой тайное признание, каждую слабость, каждый страх, — все лежит в шкатулке у ее столика, как драгоценности, оставшиеся из старых времен.

Вальерия не сопротивляется и на судьбу не сетует. Куда проще ведь подчинить себе правила игры. Клиент, купивший час ее времени, на самом деле покупает иллюзию власти; за ниточки, тянущиеся от изголовья, тянет она, направляя желания клиента в нужное русло. Нет, в Кукольном домике она не вещь. Главная интриганка — может. Когда очередной важный господин, поправший ее карьеру, стоит на коленях, умоляет о ее внимании, Вальерия дарит ему только прохладную усмешку.

Кукольный домик дал ей новую, куда более влиятельную жизнь. Новую роль. И Вальерия играет ее безупречно.

capitol: the elites.

[indent] 'Oh, no. No, no. Don't be ridiculous, Andrea. Everybody wants this. Everybody wants to be us.'

марция ларк [marcia larke]
главный редактор capitol couture.

   

Работа в общем-то проста и понятна, если знаешь, чем отличается бирюза от аквамарина: всего-то диктовать Капитолию, что красиво, а что — вчерашний день. Под ее руководством журнал прошел путь от скромного модного вестника до мощнейшего инструмента мягкой пропаганды, формирующего вкусы, мнения и лояльность столичной элиты. Марция понимает простейшую истину капитолийского общества, в которой они и сами себе не хотят признаться: никто не хочет читать о политике, но все хотят читать о том, какое платье надела победительница на бал и какие тени для век предпочитает первая леди. А пока капитолийцы обсуждают наряды, никто не задает неудобных вопросов — поэтому Марция всегда будет в фаворе президента Сноу. Пока, конечно, не станет слишком влиятельной.

сириус монтгомери [sirius montgomery]
владелец игорного дома «фортуна».

   

Первое правило игорного бизнеса — никогда не играть самому. Помнить, что лудомания — естественный блядский отбор. Бизнес Сириуса построен на простом принципе: люди, приходящие в Фортуну, проигрывают всегда, вопрос лишь в том, смогут ли они держать хорошую мину при настолько чудовищной игре. Сириус лично знает каждого из своих высокопоставленных гостей, помнит их долги, их слабости и их секреты — и эта информация стоит дороже, чем любой выигрыш за покерным столом. Он не шантажирует своих клиентов, всего-то дает им возможность играть дальше. А когда кому-то нужен компромат на конкурента — что ж, семья Монтгомери всегда рада помочь старым друзьям.

септима торн [septima thorne]
владелица отеля «thalassa divina».

   

Женщина у руля такого места, как Таласса Дивина — не к добру, но со статусом Септимы никто не смеет спорить: свой островной рай она строила с нуля — лично выбирала каждую плитку, сорт песка, каждую медузу для аквариумов. В конце концов, ей продавать иллюзию — того, что гости находятся вне досягаемости законов, морали и последствий. Авоксы с серебряными ошейниками всегда будут хранить чужие секреты, пока Септима толкает по рынкам капитолийской элиты  главный товар — полную конфиденциальность. Ни одна запись, ни один разговор, ни одно преступление, совершенное в стенах Талассы, никогда не покинут остров. Септима гарантирует это и берет за свои гарантии соответствующую цену.

доминик сеймур [dominic seymour]
именитый режиссер пропагандистских фильмов.

   

Главный режиссер Capitol Pictures и автор самых громких пропагандистских фильмов последнего десятилетия. Это он снял легендарную картину о победителе из бедного дистрикта, ставшем в Капитолии «равным» за свою благодарность — фильм, который рыдающая столица смотрела трижды, а дистрикты смотрели молча. Доминик не считает себя злодеем: он художник, он работает с материалом, он создает истории. То, что эти истории помогают удерживать в повиновении миллионы людей, — всего лишь побочный эффект его гениальности. Красота кадра важнее правды, а пока Капитолий готов платить за эту красоту, он будет снимать.

capitol: cannibals of the 'acheron' restaurant.

[indent] 'It's only cannibalism if we're equals'
Ахерон — самый закрытый и самый желанный ресторан Капитолия, попасть в который можно только по личному приглашению. Расположенный в подвальном этаже неприметного здания в гастрономическом квартале, он не имеет вывески, не дает рекламы и не нуждается в ней. Те, кто бывал в Ахероне, говорят о нем шепотом. Здесь подают блюда, вкус которых невозможно забыть и происхождение которых лучше не выяснять.

флориан делюн [florian delune]
шеф-повар «ахерона».

   

Флориан учился у лучших шеф-поваров Капитолия, стажировался в кондитерских, в которых глазурь стоила дороже золота, и ездил по дистриктам в поисках редких рецептов, которые местные жители хранили поколениями. Каждый сезон капитолийская элита сражалась за столик в Ахероне, как трибуты сражаются за оружие у Рога Изобилия. Он кормил министров и генералов, актеров и магнатов, жен и любовниц. Выходил в зал после каждого ужина, чтобы принять аплодисменты, — высокий, стройный, в белоснежном кителе с вышитыми на воротнике серебряными лавровыми листьями.
Ему поставляли мясо. Лучшее мясо в Панеме — так говорил владелец, а Флориан не имел причин сомневаться. Мясо действительно было исключительным: нежная текстура, тонкий аромат, вкус, не похожий ни на что, что он пробовал раньше. В Ахероне это называли «специальным импортом». Флориан не спрашивал.
Он действительно не знал. Это было единственное, что спасло его: следствие установило, что шеф-повар не был осведомлен о происхождении мяса. Владелец ресторана держал его в неведении намеренно — гений не должен отвлекаться на такие мелочи, как этичность.
Теперь Флориан Делюн работает в крошечной забегаловке на окраине Капитолия, в квартале, куда не ступает нога его бывших гостей. Здесь нет белых скатертей и серебряных приборов — только липкие пластиковые столы и тусклая лампа под потолком. Он готовит яичницу и похлебку, разогревает вчерашние булочки и наливает дешевый кофе дальнобойщикам и ночным сторожам. Он пьет — много, больше, чем готовит, — и почти ни с кем не разговаривает.

веррес лициний [verres licinius]
владелец «ахерона», продававший мясо авоксов как деликатес.

   

Веррес Лициний всегда был в первую очередь бизнесменом, а это, пожалуй, единственное, что имеет значение, когда речь заходит о человеке, превратившем человеческую плоть в самый дорогой деликатес Капитолия.
Он происходил из старинной, но обедневшей семьи, и с детства усвоил простую истину: в этом мире либо ты ешь, либо едят тебя. Его дед еще помнил времена, когда фамилия Лициниев значила что-то на политической арене; отец уже торговал антиквариатом на задворках гастрономического квартала, пытаясь удержать остатки былого величия. Единственный способ вернуть себе место за столом, с которого им пока разве что кидают объедки, — дать капитолийской элите то, чего она хочет, но чего не может получить больше нигде.
Цитадель регулярно утилизировала тела казненных авоксов. Веррес потратил полгода на то, чтобы выстроить цепочку: подкупленный патологоанатом, фальшивые накладные, подставная транспортная компания, зарегистрированная на дальнего родственника. Министры, генералы, владельцы медиа-империй — все они сидели за столами Верреса, ели его «специальный импорт» и не догадывались, что именно попадает в их желудки, а если и догадывались — вино в Ахероне подавали достаточно крепкое, чтобы заглушить любые сомнения. Веррес не считал себя чудовищем. Чудовища получают удовольствие от чужой боли, а он не получал от нее ничего — ни удовольствия, ни отвращения. Эксклюзивность, недоступность, запретный плод, который тем слаще, чем страшнее его происхождение. Трюфели из Одиннадцатого, вино из Первого или мальчишка-авокс из Пятого — есть ли в сущности хоть какая-то разница?

навсикая фарадэй [nausicaa faraday]
метрдотель «ахерона».

   

Навсикая Фарадэй была лицом Ахерона, и это лицо никогда не выражало ничего, кроме любезности. Даже министры знали: если Навсикая Фарадэй говорит «к сожалению, мест нет», значит, мест действительно нет — по крайней мере, для вас.
Она помнила, что господин советник предпочитает столик у окна, но не у того окна, что выходит на фонтан — шум воды его раздражает. Что супруга генерала не ест ничего красного цвета с тех пор, как увидела кровь на арене пять лет назад. Что у младшего заместителя министра пропаганды аллергия на моллюсков, а у его любовницы — на его жену, поэтому сажать их нужно в разных концах зала. Память не взломать, не выкрасть и не предъявить в суде.
Особенно о том, кто именно и сколько раз заказывал специальное меню. Кто из гостей понимал, что именно ест, а кто — нет. Кто просил добавки. Кто приходил снова.
Миротворцы еще только подъезжали к ресторану, Веррес еще обзванивал своих адвокатов, Флориан еще тупил на кухне, когда Навсикая уже сжигала в подвале всю документацию Ахерона страницу за страницей, глядя, как имена самых влиятельных людей Панема превращаются в пепел. Список гостей Ахерона — ключ к двери, за которой лежала жизнь, не снившаяся ни одному министру. Тот, кто владеет этим списком, может никогда больше не работать метрдотелем. Может никогда больше не кланяться, не улыбаться, не стоять у дверей, ожидая, пока какой-нибудь чиновник соизволит снять пальто.
После закрытия Ахерона она исчезла. Просто перестала появляться в привычных местах. Ее квартира в центре Капитолия пустует, но счета за нее исправно оплачиваются. Говорят, она купила небольшое поместье где-то у побережья, недалеко от Четвертого дистрикта. Говорят, к ней приезжают гости — очень важные гости, которые паркуют ховеркрафты за милю до ворот и приходят пешком, чтобы не привлекать внимания. Но мало ли, кто там и что говорит.