Обломки раскуроченного, местами расплавленного, а где и просто разломанного металла торчали со всех сторон так, что Инсин боялся пошевелиться на своём месте главного пилота. Он понимал, что доведённый до такого состояния ауруматон может взорваться в любой момент, но правда не мог пошевелиться. Несколько кусков обшивки вывернулись вовнутрь, искрила проводка, острые края почти впивались ему в бока, а один застыл в опасной близости от шеи — если конструкция продолжит разрушаться, острый край просто срежет ему голову. Инсин замер, впервые в жизни ощущая себя в такой опасной близости от смерти, она уже почти дотянулась до него, вот-вот вцепится.
Но вдруг послышался скрежет и лязг — кто-то вскрывал корпус с той же лёгкостью, как консервную банку. В широком проёме показались отвратительные волчьи морды.
— Смотри-ка, всё ещё живой человечишка. А я думал уже, мы голодными останемся, — широко оскалился во всю пасть первый из них.
— Нам нельзя его есть. Я узнал его, это тот самый гениальный ремесленник, из-за которого у нас уже столько лет не оберёшься проблем, — второй вцепился когтистой лапой в плечо товарища. — Теперь настала ему пора ответить за всё это, но не смертью. Притащим его с собой, полезный раб выйдет.
— Ха, я посмотрю на лица сяньчжоусцев, когда талант, которым они так гордились, обернётся против них, — пролаял третий.
Инсин закрыл глаза, даже молитва бессильно застыла на его губах. Никто не спасёт его здесь, никто не услышит. Он больше никогда не увидит товарищей из Квинтета... не увидит Дань Фэна. На этот раз даже Пожиратель Луны не сможет прийти к нему на выручку, как делал это всегда. Дань Фэн... что же с ним будет, когда он узнает... Нет, Инсин не прольёт сейчас ни слезинки на радость этим тварям, они не будут смеяться над его болью и издеваться над чувствами. Бессильная злость смешалась с безысходностью и тоской — кажется, он в ловушке, ему уже не выбраться из этой передряги. Но как же хочется в последний раз взглянуть в глаза дракона и попросить ни о чём не сожалеть и жить дальше. Не отказывать себе в радостях жизни, не запирать в четырёх стенах святилища, а жить по-настоящему.
Инсин позволяет вытащить себя из ауруматона, сковать ему руки, у него нет никаких сил сопротивляться после такого затяжного боя, да и как минимум одно ребро ему, кажется, повредили, но внутренне клянется — пусть терзают его как угодно и делают что вздумается, но он не станет ничего для них создавать и никак помогать. Даже просто шагать ему тяжело и больно, он стоически закусывает губу и сосредотачивается на том, чтобы передвигать ноги, не позволяя им заплестись и предательски уронить его лицом вниз. Предчувствие подсказывает — это лишь начало его боли.
Он помнит слишком хорошо. Борисинцы всегда как никто хорошо умели истязать пленников. И, может быть, он скоро воссоединится с родителями. Только одно лишь это его сейчас и греет. Хотя покидать Дань Фэна так рано ему отчаянно не хочется, но судьба снова не спросила его мнения. У него нет выбора, он и правда всего лишь раб, бесправное создание из аппетитного мяса и костей. Инстинкты могут взять верх над этими животными в любой момент, и они сожрут его прежде, чем вспомнят, что он им пригодится.
★★★★★
— И как мы об этом ему скажем?
— Я не стану, я боюсь... давай пока притворимся, что ничего не случилось?
— Да уж, прекрасный план, как будто не заметно, что нас стало наполовину меньше...
Выжившая часть отряда Комиссии по Ремёслам боязливо вжимала головы в плечи от перспективы объясняться с Верховным Старейшиной. Они отчаянно уповали на то, что он чем-то занят и не будет ожидать возвращения Инсина на пристани.
— Как ты думаешь, он уже...
— Давай не будем об этом говорить.
Они не хотели бросать Инсина и убегать, это даже при всём их желании выжить ощущалось как слишком откровенное дезертирство, а на Лофу не так воспитывали солдат. Но он сам остался их прикрыть и велел убираться. Останься они — и погибли бы все. Они приняли его жертву, но теперь им сделалось невыносимо стыдно — настолько, что они не могли смотреть даже друг на друга.

[indent]В этот день мехагелиос, благословляющий свет Кефала, погас.
[indent]Блэйд, признаться, успел привязаться к красивым улочкам, роскошным купальням, хорошей погоде Охемы. Несмотря на всё, что происходило, они с Дань Хэном обрели здесь немного времени для себя, и многие уголки города полнились для него приятными, тёплыми воспоминаниями. А теперь полис, наводнённый монстрами, напоминал оживший кошмар, от которого у Блэйда сразу заболела голова. Перед ним вместо порождений чёрного течения предстали совсем иные враги — мерзости, ниспосланные проклятым эоном Изобилия. И его стремление истреблять их, едва увидит, не угасло за столько веков. Когда-то точно так же кричали люди вокруг него. И даже хуже — он был одним из тех, кто кричал и плакал.
[indent]Тут уже ни к чему, даже не так — нельзя думать. Нужно бить. Каждое движение, каждый выпал меча, каждая завершённая атака должны переходить в следующую, любое промедление — конец.
[indent]Это не его город, и он никому тут ничего не должен. Блэйд предельно ясно и чётко говорил это и Аглае, и Фаенону, и Кастории. Он здесь не ради Освоения, не ради помощи угнетённым и страдающим, его забота — только Стелла и Дань Хэн. Одна - его подруга, даже если не помнит этого больше, второй - тот, ради кого он хочет жить и умереть. Всегда хотел. И ради спасения этих двоих Блэйд бы пожертвовал всеми другими, если бы понадобилось.
[indent]Но в этом бою он выкладывается не меньше остальных.
[indent]Он идёт по улице, и клинок в опущенной руке оставляет глубокую борозду позади. Идёт не спеша, но неумолимо. Короткий свист окровавленного лезвия — и очередное отродье разваливается на две аккуратные части. Ещё взмах — и отлетает безобразная голова. А вот круговое движение — и сразу трое из ублюдков падают, чтобы больше уже не подняться.
[indent]Но в таком потоке — в подобные моменты становится вполне очевидно, почему это бедствие называли именно "течением", — новые и новые выродки скверны вылезают навстречу.
[indent]С губ срывается короткий сухой смешок, ещё один и ещё. Истерика? Безумие? О, нет, вполне осознанная жажда крови. Лицо Блэйда искажается жутко, он больше не похож на себя. Он продолжает двигаться вперёд — и фиолетовые нити в его сознании рвутся одна за другой. Как золотое плетение узора Аглаи охватывало всю Охему, так эти нити пронизывали его рассудок, память, личность. Скрепляли всё воедино, удерживая раз за разом на краю. Они лопаются, и Блэйд не пытается их удержать, спасти. Ему сейчас не нужна мягкая защита Кафки, вшитая глубоко в подкорку мозга, похожая на швы, что мягкой властью стягивают края огромной дыры, зияющей в пустоту.
[indent]Он срывает свою маску нормальности и сдержанности. Срывает осознанно.
[indent]Впервые за весь срок своего постылого существования в нынешнем состоянии он вырывает сердце собственному страху, чтобы швырнуть под ноги и растоптать. Страху не вернуться, остаться таким навсегда, потерять себя, быть поглощённым свирепым, ненасытным, не отличающим добро от зла, а своих — от чужих зверем Мары. Блэйд отдаётся ему — но тут же стальной хваткой сжимает твари горло, не позволяя бросаться на что и кого попало, волевым приказом направляет на тех, кто заслуживает расправы.
[indent]Знакомый силуэт, окружённый очередным сборищем тёмной падали. Собирается пожертвовать собой, но не пропустить их... идиот. Эта характеристика отпечатывается очень чётко и ярко, но Блэйд каким-то чудом сдерживается, не озвучивая её вслух.
[indent]Он падает на них как будто бы с небес, и они исчезают в ослепительной вспышке его высвобожденной энергии. Блэйд скорее чует, чем видит, что накрыло не всех. Ненадолго. Разворот, удар, ещё удар, прыжок — и вколотить меч прямо в уродливый лоб монстра, так, чтобы тот вышел сзади.
[indent]— Хартонус... — имя слишком длинное и сложное для зверя, но он всё равно выговаривает, медленно, почти по слогам. — Где они?
[indent]Кажется, Великий кузнец что-то говорит, но Блэйд не разбирает ни слова. Зато он видит направление, указанное могучей рукой великана.
[indent]--- --- ---
[indent]— Я без колебаний пожертвую жизнью, чтобы защитить незнакомый мне мир. Это дорога Освоения, и я с неё не сойду.
[indent]— Ты...
[indent]Конечно, здесь впору была бы какая-нибудь глупая фраза вроде того, что "ты должен пасть лишь от моей руки, и никак больше", или "мы должны умереть вместе и не здесь", но у Блэйда, как говорили многие, чувство юмора или отсутствовало вовсе, или отказало в его нынешнем состоянии. Дань Хэн всё такой же — неизменно рискует собой ради тех, чьи имена ему неизвестны, ради не его мира, не его народа, не его войны.  Все эти миры, которые посещают Безымянные, устроены совершенно одинаково. Они постоянно голодны до тех, кто решит проблемы вместо них.
[indent]Это точно не к нему. Им нужны спасители. Блэйд — палач.
[indent]Зато он отчётливо понимает, что хочет сделать Дань Хэн, ему для этого не требуются объяснения или даже здравомыслие — понимает инстинктивно, как и положено хищнику, лишённому человеческого разума. Но на это требуется время. Немного, похоже что молодой дракон уже куда лучше овладел своей силой, чем тогда, на Лофу, однако всё равно даже он не может призвать волны мгновенно.
[indent]Блэйд знает, что не победит. Никак. Это невозможно — по крайней мере для него, уже потрёпанного предыдущими сражениями, даже его ужасное тело, отрицающее смерть, не успевало полностью восстановиться, когда вокруг становилось настолько жарко. Но он подарит эти драгоценные секунды, пожертвовав собой.
[indent]Поэтому вместо тысячи слов он росчерком неуловимой тьмы, окутанной убийственно-алой энергией крови, боли и самой смерти, проносится мимо Пожирателя Луны и вонзает меч в грудь одного из Преследующих пламя. Но, как бы ни был неудержимо стремителен Блэйд, даже он не успевает рассмотреть, как их клинки пронзают в его тело, безжалостно рассекая плоть. Но, даже искалеченный, растерзанный, изрубленный Блэйд всё равно улыбается — и от этой усмешки кровь могла бы застыть в жилах. Так и кажется, даже несмотря на такие ужасные раны он вот сейчас как ни в чём не бывало регенерирует и вновь ринется в битву.
[indent]— Дань Хэн... — он не смотрит на этих чудовищ, но лишь вполоборота, больше не получается, силы двигаться почти иссякли, смотрит на дракона. Дикий, пылающий взгляд зверя смягчается, как если бы он смог протянуть руку и ласково коснуться ладонью щеки юноши на прощание. — Живи.
[indent]Его губы шевелятся, как будто он тщится сказать что-то ещё, но он не успевает.
[indent]Следующим движением один из Похитителей пламени перерезает ему горло.
[indent]Блэйд уже не видит, как разлетается на осколки и без того прослуживший слишком долго безотказный спутник-меч. Не видит, чем для Дань Хэна становится его очередная гибель. В его угасающем взгляде читается то, что он не смог выговорить вслух - я люблю тебя.
[indent]И сожалеет он лишь о том, что не успел.
[indent]Разве есть на свете что-то прекраснее, чем гибель нежити?
[indent]Но перед тем, как закрыть глаза, Блэйд торжествует. У него всё-таки получилось обуздать и использовать своё проклятие, а не беспомощно позволять ему использовать себя, как не способную сопротивляться оболочку. Убивать ни в чём не повинных случайных людей, набрасываться на того, кто дорог, каждый день бояться утратить контроль и навредить союзникам. У него получилось это сделать даже без Кафки.
[indent]Он победил самого себя.
[indent]И, погружаясь наконец в кромешную черноту небытия, Блэйд больше не сожалеет. Перед внутренним взором проносятся они.
[indent]Смеющийся белобрысый лейтенант Облачных Рыцарей, ему не больше двадцати, и он дразнит такого же юного, но многообещающего парнишку из Комиссии по Ремёслам. Такая хрупкая на вид, но строгая и несгибаемая женщина — и его восторг перед ней в тот момент, когда он впервые освоил сложный приём. Лисичка с пушистыми ушками — она казалась такой взрослой, серьёзной и ответственной, когда он был ребёнком, но, сменив Чжумин на Лофу и вымахав выше неё, он понял, что она бывает ещё легкомысленнее, чем тот лейтенант, редкостный лоботряс и бездельник.

[indent]— Инсин! Эй, Инсин! Да, я тебе говорю!
[indent]— Что ты хочешь?
[indent]— Ты можешь не относиться ко всем так, словно они пустое место?
[indent]— Конечно, если они сперва докажут мне, что заслуживают лучшего мнения.
[indent]Он держится нагло, ведь прекрасно знает, что они не пожалуются на него Верховному Старейшине, потому что Дань Фэн им внушает ещё больший ужас. И знает, что они не назовут больше ни одного имени, способного выступить для него авторитетом.

[indent]Он видит и других. Они смотрят на него — и ему даже почти начинает хотеться домой, к ним, ведь, если Кафка пойдёт по магазинам без него, она скупит все пальто, которые увидит и сочтёт достаточно симпатичными, а потом всем придётся спешно соображать, как поступить с тем, что кредитов не хватает. А не видящая сны Светлячок — он больше не сможет скрашивать её одиночество ночами и успокаивать тревоги. И кто будет следить за питанием Серебряного Волка, когда она остаётся на базе, а Кафка отправляется на миссии?
[indent]Но покой... он слишком давно искал покоя, и, если теперь сумеет обрести его, то уйдёт без сожалений. Может быть, это странное место — Амфореус, и эти ещё более странные Похитители пламени воплотят всё-таки его мечту.