«Я впустил дьявола в сердце. Он был красивее всех ангелов, и я не отвернулся.»

Десять лет назад, Ньюпорт был другим. Иногда память вытаскивала его туда, и казалось: стоит протянуть руку — и коснешься, заденешь влажную от жары кожу по левую сторону кровати. Он вспоминал это редко, почти никогда. В минуты, когда ночной шум холодильника в съемной квартире пробирался во сны, как старый пикап отца, который будил его в прежней жизни. Или под яркими фарама случайно мелькающих в окне вновь оживала картина: ступеньки у церкви, по которым спускались босиком, держа обувь в руке. Любое движение рядом — как занесенный приговор, рвет привычный ритм дыхания. Стоило этому образу всплыть в голове, Оуэн чувствовал, как его собственная ладонь дергается вперед — к тому призраку, которого больше нет рядом; на губах его остался вкус лживых советов о смирении, а на языке, подальше, там, где невозможно стереть и достать, оставалось другое: тепло чужого дыхания, которое он ни разу не получил по праву и все же носил с собой, чужой амулет, украденный с алтаря.

Я прощаю тебя.

Воскресное утро оставалось тем же: вычищенным и отглаженным, точно полотнище, натянутое на раму. Рубашка — белая, как нарочно вываренная, воротник мягко обнимал шею и больше не царапал выбритую кожу. Оуэн все еще посещал службу, но теперь уже не как прихожанин. Сложно уместить в голове сколько с тех пор прошло времени. С тех пор, как он перестал жить под чужой личностью, выставленной на витрине под ювелирную огранку остальной общины.

Иногда он занимал прежнее место, на третьей скамье справа, спина выпрямлена, руки сцеплены в замок — все как у отца, как у деда, как у тех, что наблюдали с пожелтевших фотографий кафе-ресторана и рыболовной лавки, где лица повернуты к солнцу, а глаза все равно остаются в тени. Никто из них не скажет своим сыновьям "я горжусь тобой", "я люблю тебя", но...

"Я прощаю тебя." — сказал он Ариану тогда, не в силах поднять глаза к его свету и почти шепотом, как исповедь наоборот, и в этом прощении было все: обещание, угроза, беззвучный поцелуй в изгиб шеи, который никто не должен застать. Или им придется прервать тайные встречи. Потому что иногда, признаться, Оуэн хотел стереть — все, что Ариан значит, все, что он вызывает, все, что делает с ним, даже молча. Вылечить в себе и жить без этого жара в груди, без этого предательского воспоминания, которое выжгло след и в теле, и в душе.

Ариана больше нет рядом.

Иногда, поздно вечером, Оуэн ловил себя на том, что вспоминает линии на его запястьях и ладонях — тонкие, как карты троп, что ведут в теплые запретные места. Он выучил их наизусть: изгибы, переплетения вен, едва заметные родинки, рубцы от детских падений. Эти линии жили в памяти не хуже стихов: откроешь глаза — и они там, на кончиках пальцев.

Телефон лежал на тумбочке, его черный экран отражал лицо Оуэна, и в моменты редкого сомнения перед самим богом, представлялось, будто это смотрит не он, а кто-то другой — тот, кто моложе на десяток лет, кто еще не научился держать знаки внимания при себе. Палец зависает над панелью, но звонок так и не совершается. Потому что почти — это все, что у них было, и, может быть, все, что и должно было остаться.

Он думал об Ариане, разбирая сложные потоки мыслей по волокну. 

Не о том, каким тот стал сейчас (он не знал, кем он стал, вероятно постаревшим, может быть, уже с семьей, с другим лицом, к которому привык кто-то еще), а о том, каким он запомнил его в молодости. Их последнее совместное лето, застывшее в воздухе густым медом: каждое их слово вязло в излишней осторожности, каждое молчание пульсировало между ними, как насекомое, что безостановочно бьется о стекло. Он помнил, как Ариан впервые опустился рядом на ступеньку и позволил локтям едва коснуться — невинно и случайно, но ровно настолько, чтобы внизу живота что-то отозвалось тянущей болью.

И теперь, глядя на телефон, он почти чувствовал все снова — остаток чужого тепла, молодого, пахнущего солнцем, травой и чем-то невыносимо живым. Пальцы сами тянулись к экрану, к контакту, который он не решался сохранить или записать на бумаге.

Номер изменился. Возможно, и Ариан изменился — настолько, что даже не вспомнит его, увидев имя на экране.

Щелкнул пластик, короткий гудок — и все: Оуэн сделал то, на что не решился тогда, очень давно.

В трубке что-то заскрежетало, тишина растянулась, и вдруг — голос. Заспанный, с хрипотцой, с тем оттенком, который бывает у мужчин, только что вырванных из сна, у мужчин, живущих по другую сторону времени и континента. Голос взрослый. Чужой. Может быть, нового владельца номера.

Дыхание застряло в горле, как ком земли, набранной руками. Сердце стучало неровно, выбивало ритм тревожной ностальгии? Есть ли определение подобных чувств в атласе эмоций? На мгновение ему показалось, что Ариан ощущает его молчание, улавливает его где-то там, в темной комнате, на другом конце линии, как осторожное прикосновение губ к своему затылку — такое легкое, что его нельзя ни подтвердить, ни отрицать.

Оуэн отключил звонок, точно отдернул руку от горячего металла. Телефон остался лежать на коленях, теплый от его потной ладони, храня в комнате отзвуки чужого дыхания — сонного, неосторожного, его дыхания. Он закрыл глаза и замер, стараясь не шевелиться, словно малейшее движение могло разрушить тонкую грань, отделяющую настоящее от того, что он только что нарушил. Чувство мерзкое. Ему хотелось сказать что-то простое, банальное: это я, Оуэн, помнишь? Я скучаю. Нет, не так. Ты доволен, что я вынужден жить с занозой, которая никогда не выйдет сама? Он осознавал: это не звонок старому другу, не искупление – это вторжение. Преследование. На которое он больше не имел права, даже если Ариан продолжал тревожить его сны.

Он все-таки набрал номер снова. Не ночью — утром, когда свет выглядел терпимее, а его собственная дрожь могла сойти за заботу, беспокойство на крайний случай, а не за одержимость.

— Ариан.

Только имя, больше ничего. И все равно не стереть ощущения, что он только что сдвинули плиту над чем-то похороненным.

Нужно бросить трубку сейчас, но тогда это не превратится в очередное ночное безумие, которое с рассветом спишется на алкоголь, бессонницу или глупый возраст.

— Пастор Вандермир. — Тихо представился он, и это будто заперло что-то внутри. — Миссис Ллевелин дала мне твой номер… Тебе стоит знать, что твоему отцу… в последнее время не здоровилось.

Эти слова дались тяжелее всего, как будто он признавался не только в заботе, но и в том, что занял его место — там, где тот когда-то жил, дышал, улыбался.

— Бог зовет его домой.